подлинность и апофатика

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле.
И от лености или со скуки
Все поверили, так и живут:
Ждут свиданий, боятся разлуки
И любовные песни поют.
Но иным открывается тайна,
И почиет на них тишина...
Я на это наткнулась случайно
И с тех пор все как будто больна.
1917

первые два четверостишия отражают существование в модусе "das Man"-а; его любовный дискурс скорее заслоняет, чем открывает возможность подлинной любви.
открывается же она "иным", инокам.
на языке "das Man"-а это откровение невыразимо.
"наткнувшийся" на него сталкивается с "тайной", которую никому не может передать.

Присутствие дает себе в призыве понять самую свою ему способность быть. Потому, этот зов есть молчание. Речь совести никогда не приходит к озвучанию. Совесть зовет только молча, т.е. зов идет из беззвучия одинокого не-по-себе и зовет вызванное присутствие как имеющее стать тихим назад в тишину (die Stille) самого себя.
SZ, S. 296; пер. Бибихина

давно искал смысл этих строк:

Паденье - неизменный спутник страха,
И самый страх есть чувство пустоты.
...
1912

ключ:
Хайдеггер хочет заставить обернуться пришедшую в движение жизнь; она должна "осознать себя в своих корнях", что значит: она должна обнаружить ту почву, из которой произрастает и от которой стремится убежать, потому что уже освоилась (festlebt) в новом, своем мире. Но не потому ли этот поворот дается так тяжело, что жизнь предчувствует: там, в своем средоточии, она не найдет ничего, кроме пустоты, horror vacui , который и гонит ее на поиски того, чем можно было бы заполнить этот вакуум? Не должны ли мы, ради сохранения своей жизнестойкости, скрывать от самих себя, что именно гонит нас в мир, в котором мы всегда имеем нечто, о чем нам нужно заботиться? Хайдеггер подстрекает нас бросить взгляд на то, что мы в своей повседневности воспринимаем всерьез, -- после такого взгляда тот, кто прежде был всерьез озабочен, уже не сможет оставаться серьезным на старый манер. Волшебное слово, с помощью которого Хайдеггер заставляет нас внезапно увидеть Повседневное и Обычное в совершенно ином свете, звучит так: забота. "Жизнь есть озабоченность, причем именно такая, которая выражается в склонности к деланию легким для себя, к бегству" (GA 61,109).
Понятие "забота" будет стоять в центре "Бытия и времени", но уже в этих лекциях [1921/22 гг.] ему посвящен производящий сильное впечатление фрагмент. "Забота" --это обобщающее обозначение для таких установок, как: "для человека важно то-то", человек "беспокоится о чем-то", "озабочен чем-то", "намеревается что-то предпринять", "следит за порядком", "возится с чем-то", "желает получить какой-то результат".
...
Для обозначения этого процесса, заключающегося в том, что жизнь "живет из самой себя" и осваивается с тем, о чем она заботится, и при этом "отдаляется от самой себя", Хайдеггер и придумал термин "обрушивание" (Ruinanz). Он сознательно стремился вызвать ассоциации со словами "руины", "разрушение". В более узком смысле термин "обрушивание" означает падение. До этого момента Хайдеггер истолковывал "заботу" и "озабоченность" как движение в будущее или в прошлое, но в любом случае как "горизонтальное" движение. Теперь он опрокидывает горизонталь, превращая ее в вертикаль, и тем самым, естественно, придает движению стремительное ускорение: движение превращается в падение, в низвержение. Однако "фактичная жизнь", живя из самой себя, даже не замечает, что она падает.

откуда берется время:

Ожидающе-удерживающе-актуализирующее озабочение "отпускает себе" (»»laesst sich««) так или иначе время и озабочиваясь его себе датирует, даже без всякого и до всякого специфически исчисляющего определения времени.
SZ, S. 409; перевод Бибихина, с изменением.
дискуссия здесь.